|
Повстречались два мужика.
— Здорово, брат!
— Здорово!
— Откуда ты?
— Из Ростова.
— Не слыхал ли что нового?
— Не слыхал.
— Говорят, ростовскую мельницу сорвало?
— Нет; мельница стоит, жернова по воде плавают, на них собака сидит, хвост согнувши, — повизгивает да муку полизывает...
— А был на ростовской ярманке?
— Был.
— Велика?
— Не мерил.
— Сильна?
— Не боролся.
— Что ж там почем?
— Деньги по мешкам, табак по рожкам, пряники по лавкам, калачи по санкам.
— А ростовского медведя видел?
— Видел.
— Каков?
Серый! Не бредь! Это волк.
У нас волк по лесу побегивает, ушми подергивает!
Это заяц!
Черта ты знаешь! Это трус!
У нас то трус, что на дубу сидит да покаркивает.
Это ворона!
Чтоб тебя лихорадка по животу порола!
Афонька! Где был — побывал, как от меня бежал?
— В вашей, сударь, деревне — у мужика под овином лежал.
— Ну, а кабы овин-то вспыхнул?
— Я б его прочь отпихнул.
— А кабы овин-то загорелся?
— Я бы, сударь, погрелся.
— Стало, ты мою деревню знаешь?
— Знаю, сударь.
— Что, богаты мои мужички?
— Богаты, сударь! У семи дворов один топор, да и тот без топорища.
— Что ж они с ним делают?
— Да в лес ездят, дрова рубят; один-то дрова рубит, а шестеро в кулак трубят.
— Хорош ли хлеб у нас?
— Хорош, сударь! Сноп от снова — будет целая верста, копна от копны — день езды.
— Где ж его склали?
— На вашем дворе, на печном столбе.
— Хорошее это дело!
— Хорошо, да не очень: ваши борзые разыгрались, столб упал — хлеб в лохань попал.
— Неужто весь пропал?
— Нет, сударь! Солоду нарастили да пива наварили.
— А много вышло?
— Много! В ложке растирали, в ковше разводили, семьдесят семь бочек накатили.
— Да пьяно ли пиво?
— Вам, сударь, ковшом поднести да четвертным поленом сверху оплести, так и со двора не свести.
— Что ж ты делал, чем промышлял?
— Горохом торговал.
— Хорошо твое дело!
— Нет, сударь, хорошо, да не так.
— А как?
— Шел я мимо попова двора, выскочили собаки, я бежать — и рассыпал горох. Горох раскатился и редок уродился.
— Худо же твое дело!
— Худо, да не так!
— А как?
— Хоть редок, да стручист.
— Хорошо же твое дело!
— Хорошо, да не так.
— А как?
— Повадилась по горох попова свинья, все изрыла-перепортила.
— Худо же, Афонька, твое дело!
— Нет, сударь, худо, да не так.
— А как?
— Я свинью-то убил, ветчины насолил.
— Эй, Афонька!
— Чего извольте?
— С чем ты обоз пригнал?
— Два воза сена, сударь, да воз лошадей.
— А коня моего поил?
— Поил.
— Да что же у него губа-то суха?
— Да прорубь, сударь, высока.
— Ты б ее подрубил.
— И так коню четыре ноги отрубил.
— Ах, дурак, ты мне лошадь извел!
— Нет, я ее на Волынский двор к собакам свел.
— Ты, никак, недослышишь?
— И так коня не сыщешь.
— Жену мою видел?
— Видел.
— Что ж, хороша?
— Как сука пестра.
— Как?
— Словно яблочко наливное.
Жил-был барин в городе; приехал к нему из деревни староста.
— Это ты, Василии Петров?
— спрашивает барин.
— Я, батюшка-барин!
— Не привез ли ты от матушки письма?
— Письмеца нет, только одна грамотка.
— Что же в ней прописано?
— Да, вишь, прогневили господа бога, ваш перочинный ножичек изломали.
— Как же вы его изломали?
— С вашего иноходца кожу снимали; ножичек-то мал, я его и сломал.
— Да разве мой конь помер?
— Нет, подох.
— Как же он издох?
— Не он наперед подох, а ваша матушка, батюшка-барин!
— Ужели и матушка померла?
— Да как у Фомки овин горел, она в те поры сидела в каменном дому в верхнем этажу, а форточка пола была: искорка ей на ногу скакнула, барыня упала, да ногу-то и свихнула.
— А ты, дурак, чего не поддержал?
— Батюшка-барин! Она хлебом-солью откормлена. В кое место падет, меня убьет!
— Ты бы таковской и был!
Отчего ж у Фомки овин загорелся?
— Не он наперед загорелся, а ваша новая конюшня.
— Что от нее осталося?
— Три столба воротных да с вороного коня подуздочек.
— Как же она загорелася?
— Да не она, батюшка-барин, загорелася, а ваша новая мельница.
— Как, и новая мельница сгорела?
— Да, батюшка-барин, сгорела!
Прогневили мы господа бога.
— Что ж от нее осталось?
— Вода да камень остались: камень-то начетверо разорвало, а все уцелел; да в дымном окошке кошка сидела, так у ней глаза лопнули, а сама как есть живая!
— Как же новая мельница загоролася?
— Не она, батюшка-барин, наперед загорелась, а ваша кладовая.
— Как — и кладовая?
— Да сгорела, батюшка-барин!
Прогневили мы госиода бога.
— Что ж от нее осталось?
— Четырнадцать бутылок осталось; я у всех горлышки пообломал да отведывал; в иной кисло, в иной горько, а в иной и пить нельзя.
— Ты, дурак, пьян!
— Батюшка-барин! Ведь немножко отведал.
— Ты старостой называешься, а собрал ли с крестьян деньги?
— Собрал, батюшка-барин, собрал.
— С кого сколько?
— С Фомки грош, с Еремки грош, а с Варфоломейка одна копейка.
— А что ж с него мало?
— Он вдовый, половину тягла платит.
— Где же деньги?
— Да шел я, батюшка-барин, по улице; стоит новый кабак, я на грош выпил да трехкопеечным калачиком закусил.
— Ты, дурак, пропил!
— Нет, батюшка, и пропил и проел.
— А собрал ли с крестьян муку?
— Собрал, собрал, батюшка-барин!
— Куда ж ты ее девал?
— Вам да свиньям пятьдесят четвертей; черному псу да твоему родимому отцу сорок четвертей; суке Галяме да матери Ульяне тридцать четвертей; уткам да курам, сестрам твоим дурам двадцать четвертей.
— Что ты, дурак, ругаешься?
— Батюшка-барин, пословица така!
— Был ли ты па рынке?
— Был, батюшка-барин, был.
— Велик ли торг?
— Я с ним не мерился.
— Силен ли он?
— Я с ним не боролся.
— Почем там мука?
— По кулям да по мешкам.
— Ты, говорят, Фомку женил?
— Женил, батюшка-барин, женил.
— А богата невеста?
— Богата, батюшка-барин, дюже богата!
— Что богатства?
— Чепчик с клиньем, да колпак с рукавам и, чугунна Коробка, железный замок.
— Богата, богата! А из божества что у ней есть?
— Картина в лицах, друга в тряпицах..
| 
